|
— Арсене, інформація в періодиці проходить така, що ти займаєшся жорстким
артом. Однак я не бачу в твоїх роботах жорсткості, я не бачу в них аґресивності
і не думаю, що тобі необхідно займатись епатажем цього суспільства!
— Абсолютно правильно ты говоришь. Наверное, сами понятия «эпатаж», «шокинг»
— методы культуры. Для меня это не самоцель и никогда не было самоцелью.
Потому что любой эпатаж вырождается в пафос — и ты начинаешь зависеть
от того, что эпатируешь, зависишь от имиджа, и если уже не эпатируешь,
то тебя, собственно, не воспринимают. Но палитра культуры довольно широкая,
как и палитра нашей жизни, — так что этот один из методов выражения, когда
он необходим, используют. Важно, какой message заложен в этом. Если он
осваивается в тактике эпатажа — пожалуйста! Когда же нет, то никакими
усилиями, никаким шокированием ничего не добьёшься. И все эти выводы в
прессе — очень банальные искусствоведческие оценки.
Естественно, мы появились на арене с очень скандальной работой, и механика
её рождения была совершенно мистической. В то время пресса обзывала нас
сатанистами и призывала покончить с нами, и чудо, что не покончили. Я
считаю, что скорее публике нужен стресс и нужен скандал, а так как искусство
— вещь светская и постоянно на виду, то его используют в своих интересах.
Когда доходишь до глубины понимания этих вещей, то осознаёшь — неужели
Гойя хотел кого-то шокировать!
В одном музее в Голландии я видел рисунки Гойи и одновременно Дюшана.
Гойя, классик, настолько эпатировал меня спустя столько лет, что Марсель
Дюшан, который является отцом эпатажа, оказался потрясающе классическим.
Серьезная личность не работает в одном направлении — тот же Высоцкий,
народный гений, начинал с эпатажа, и какие лирические вещи он потом писал.
Почему я так волновался за молодых? Мне всегда говорили: придёт новое
поколение и оно ещё подумает о вас — шокирует и разберётся с вами. Десять
лет я ждал этого поколения, этих циников, которые придут и покажут. А
пришли новые консерваторы и говорят о моих проектах: это нужно выбросить
как мусор, такое в галерее нельзя выставлять! Я понял, что пришло не то
поколение, которым нас пугали, а то, которого мы не ожидали, — и это страшно.
Многие молодые люди, которые входят в мои проекты как пассивные модели,
потом готовы работать бесплатно. А почему? Они заражены, инфицированы
внутренней культурой. И не важно, кто дал им толчок, пробудил причастность
к культуре — Рембрандт, Моцарт, другой кто-то, или они пообщались с нами.
Я очень долго держу человека в определённых «шлюзах»: не то что не даю
информации — как бы заставляю его стать не соучастником, а до конца согласится
с тем, что он сам этого хочет. И тут очень хороша фраза Ницше: прежде,
чем бороться за свободу, подумай, нужна ли она тебе! Это очень тяжкое
и тяжёлое бремя. И ребятам, которые сейчас входят в арт, влазят это дело,
надо хорошо подумать, и если влезать, то до конца — наполовину нельзя.
Когда девяносто восемь процентов художников поняли, что нет рынка, как
только они осознали, что красная цена за живопись —двести долларов, чего
нет нигде в мире вообще, — сразу определились. Многие из них мерили нас,
меня и Юру Сенченко, на себя — вот, мы можем делать лучше. Но ничего никто
не может сделать лучше, — мы делаем то, что принадлежит нам, а они делают
то, что принадлежит им. Они работают на какой-то коммерческий рынок, и
всё стало на место, все самоопределились — жизнь определила. Ребята должны
понять, за чем они идут — за деньгами, за славой? Нужно идти за славой,
за успехом и за современным искусством. А если только за деньгами и за
славой — тут нечистым попахивает.
Я всегда хотел славы. Я до болезни честолюбивый человек: люблю, когда
обо мне говорят, если говорят правду. И когда такие же интенции есть у
ребят — надо пробовать.
— Що для тебе є подразником?
— Понимаешь, каждый из нас пережил в жизни сильные потрясения: для кого-то
это Афганистан, для кого-то сильнейшая любовь и неудача.
Если ты не пережил инициацию дедов и отцов, и не «разрывал могилы», и
тебя не заставляли «вытаскивать кости своих предков», чтобы приобщится
к истории, к традиции, — то единственная инициация появляется после тяжелейшего
испытания, когда сталкивается наше эго с чем-то, что мы не можем адаптировать,
не можем подавить, — с некой субстанцией, скажем, как любовь. Она сильнее
крайних наших точек — это очень тяжело и очень здорово, даже когда всё
заканчивается колоссальной драмой и депрессией на многие годы. Но я знаю,
что с такими людьми мне легче общаться потому, что такая инициация, как
метод очищения, метод вечной дистанцированности, предполагает чистоту
и искренность. Я пережил драматическую жизнь (которой не видно, но это
и не важно), и единственная инъекция, которая меня может спасать, — это
культура, это арт. Ничего больше меня не стабилизирует — ни деньги, ни
даже понятие свободы. Это потрясающее слово, но как применить его, осмыслить?
Я сделал банально — специально сказал о любви, если бы я сказал о внутренних
переживаниях — то они вечны. Любовь — это наш пик от двадцати до тридцати.
В этот период не знаешь осторожности, ты открытый, влазишь полностью и
бесповоротно в это ощущение. С этого начинается искусство. Так же ты потом
воспринимаешь и жизнь, воспринимаешь арт, здесь ты обретаешь опыт и истинную
свободу — свободу так больше не делать.
— Без внутрішньої гостроти, звичайно, важко щось зробити в арті, крім
того, існують інші проблеми...
— И главная проблема — это финансирование. Но если всю жизнь говорить,
что нет денег, то ничего и не будет. Вот сейчас у нас не было донорских
инъекций, а проект лежит на столе* — он сделан. Финансировался он из собственного
кармана, и никого это не волнует. В Америке никто не спрашивает о твоих
проблемах, и если ты не платишь, то тебя уже нет.
Опять-таки к ребятам — есть желание работать, значит, не надо делать больших
проектов, лучше сделать одну вещь. Умение концептуально мыслить и из ничего
сделать что-то — это и есть настоящее искусство. Надо начинать с минимализма
— не с минимализма как стиля, а с минимализма мышления. Если ты обладаешь
концептуальной школой и понимаешь, как появляется предмет, с каких интенций,
как ты его ставишь, за счет каких ресурсов, как он может реализоваться,
то достаточно эскиза, чтобы впечатляло. Тем более, на Западе сейчас большинство
художников не делают многомасштабных проектов, и только единицы позволяют
себе такую роскошь. Основная масса художников, которые работают в хороших
галереях, — покупают холстик, красочку или другие материалы для арта и
создают просто талантливые объекты. Так они зарабатывают на жизнь, параллельно
создавая фотографии, видео или ещё что-то другое. Нью-Йорк — студенческий
город, в хорошем смысле этого слова. Там все, от пятнадцати до пятидесяти,
как студенты в движении, пробуют себя во всём, и только пара-тройка, такие
как, скажем, Ричард Сереборк, могут себе позволить экспериментировать
с пятнадцатиметровым куском железа. А в основном лучшие галереи Нью-Йорка
выставляют утонченное, не силовое искусство — потрясающую графику, карикатуру,
минималистические объекты, небольшую живопись. Но приходит осознание того,
что это создано не дилетантами, а людьми, которые прекрасно понимают конвертируемость
культуры. Культура — это не военно-промышленный комплекс, она никому не
нужна. Это то лишнее, что в очень развитых государствах спонсируется фундациями,
а в неразвитых существует лишь благодаря тому, что это одна из форм сознания
человека.
— У такому випадку, кожен сам за себе — на кого ж опиратися молодим
у нашому середовищі?
— Мы изначально не говорим о методологии в искусстве, что это такое, как
движется и почему существует понятие демократии в искусстве, а пытаемся
разобраться кто есть кто.
Кто такие Боря Михайлов и Сергей Братков, кто такой Илья Чичкан? — это
совершенно запутавшиеся художники. На кого они работают? Ни для народа,
ни для себя — они пытаются попасть в international контекст, быть понятными
всему миру, то есть стать человеком мира.
Это очень опасный разговор, но сегодня я смотрю на художника как на человека,
который имеет внутренний message или это просто международный художник-гастролёр.
Для меня все эти гастролёры — люди без принципов совершенно, со средней
силой эгоизма и выживания. Я старался как бы быть international художником
— быть всегда на виду, мелькать на страницах печати, но я понял, что это
не моё, что international художник — это еврейский художник, то есть по
национальности принадлежит к евреям. В основном только эта нация спонсирует
искусство, и надо сказать спасибо, что они это делают. Но у них есть свои
правила игры — и я могу об этом говорить, потому что потерял очень много
коммерческих галерей из-за несогласия играть в такие игры. Это относится
к ситуации, возникавшей во Франции, в Нью-Йорке, где мне предлагали «золотые
горы», если я буду делать то, чем занимался в конце 80-х — в начале 90-х.
Я мог тупо сидеть и штамповать, получая за это большие деньги. И, наверное,
что-то говорит о том, что воспитаны мы на других книгах.
В основе того, что я делаю, лежит создание некоего круга, некоего ордена,
пусть он даже не состоится, но я как бы сделал попытку не объединить конкретных
людей, а создать предпосылку к ситуации. Что такое круг, что такое культовое
начало в художнике? — оно растерянно, его продали на Андреевском спуске
все эти жлобы, которые научились рисовать, но никогда не были художниками.
Нет аристократов, и до тех пор, пока их не будет, — никто не будет уважать
этот труд, эту профессию. Девяносто восемь процентов нужно выгнать вообще,
и пусть сидят и продают свои лажовые пейзажи. Должна остаться ясная и
чёткая группа людей с хорошим языком, которая знает себе цену и где уровень
связи и контактов очень высок. И я считаю, что такой круг могут поддержать
финансисты, потому что они сами представляют собой круг, и если они не
увидят себе равных по силе, по организации — ничего не будет! Здесь за
нами никого нет — только внутренние интенции, свои силы и опыт. Но это
начало истории какого-то искусства на этой территории. Молодым необходимо
воспринять этот message, понять, что они не одни, правильно выбрать исходную
позицию — и есть шанс очутиться в этом круге, где им помогут и где они
поймут, что искусство не умирает. И этого достаточно, чтобы не впасть
в ложную потенцию international художника. Если молодой человек не будет
чувствовать, что есть какая-то организация интеллектуальная, он будет
думать, что достиг уже вершины, а она только начинается. В Питере Тимур
Новиков пытался что-то такое сделать — создать круг, но его беда заключалась
в том, что слишком ясный формальный язык был в основе — неоклассицизм,
Новая Академия. Это, понятно, связано было с городом, который перенасыщен
культурным наследием, но, тем не менее, как оказалось, это был минус.
Сейчас я говорю о менее формальном языке — никакой формальности нет между
художниками, а существует приобщенность к какому-то центральному message.
То есть, когда используется внутреннее национальное сознание или, как
бы сказал философ, слово народа, — это слово Бога. И даже посмотрев на
то, что творится сейчас, по аналогии с притчей, понятно, чего хочет народ,
— он хочет справедливости! И, естественно, появление ордена культуры заставит
власть имущих нести народу справедливость и внутренний покой. Народ задёрганный,
и я не стесняюсь расписываться за народ. Мы не должны делать так, как
хочет народ, — мы те люди, которым необходимо анализировать отношения
между народом и какими-то высшими интеллектуальными субстанциями, ведь
мы сами к ним стремимся и можем эту разницу чувствовать и предполагать.
Есть возможность влиять на общество так, чтоб эти символы хотя бы мерцали
в наших работах, и тогда эти работы будет сложно повесить в кухне — это
никак не работы для жилой комнаты. А вышло так, что наша культура уподобилась
тому народу, который в попытке сработать идёт на всё. Когда девочка продаёт
себя на кольцевой дороге за пять гривен, это есть экстремальное состояние
культуры, и никакие интеллектуальные проекты, серые и напыщенные, не возвысят
её. Это всё фальшь и неискренне.
В контексте журнала, получился неожиданный разговор, потому что говорить
просто об искусстве сегодня считаю неуместным.
|
